МАСТЕР НОВОГО РЕНЕССАНСА ИЗ ГОРОДА ХЬЮСТОНА

Среди эпох, через которые прошло в своём развитии человечество, нынешнее поколение больше всего любит Ренессанс. По всей Америке устраиваются каждую осень фестивали Ренессанса. Люди одеваются в костюмы времён Ромео и Джульетты, танцуют под звуки тогдашней музыки, сражаются деревянными мечами и копьями.
Потом, конечно, праздник кончается, участники переодеваются в пиджаки, галстуки, платья строгих покроев – и расходятся по офисам. Ренессанс забыт до будущего года.
Не всеми. Я не говорю о профессиональных историках, я их не знаю. Я говорю о художнике Ефиме Фрумине, ленинградце до 1974 года, хьюстончанине с тех пор и поныне. Он пишет свои картины в той же манере, в какой писали художники Ренессанса, старается использовать те же краски.
Впервые я попала на его выставку в 1978 году – первом году жизни в Хьюстоне. Не до живописи было. И вдруг:
: Огромное количество народа:
: Библейские сюжеты:
:Техника письма старых мастеров – лиссеровка…
:Свечение, идущее от картин – они были написаны чистыми прозрачными красками. А некоторые создавали ощущение выпуклости – хотелось потрогать:
И следующая выставка, через 22 года, в двухтысячном. На сей раз не только самого художника, но и его учеников.
И вот я в доме художника. Хожу, разглядываю, вдыхаю запахи. Боже, я в далёком прошлом, в доме своего детства! Мои родители тоже были художниками. Запах лака, красок, мольбертов, холстов; кучи кистей – это всё было там, я среди этих вещей выросла!
Мы сидим в очень красивой и элегантной гостиной. Здесь всё отмечено прекрасным вкусом и пониманием стиля мебели и интерьера. Старина, благородная старина, память прошлых веков:
– Сразу видно: дом художника.– И художницы. И выбор мебели, и её расстановка – не только мои, но и моей жены Людмилы. Её, может быть, даже в большей степени. Она прекрасная художница, моя ученица.
– Откуда ваша любовь к Ренессансу?– Для меня мастерство художников Ренессанса всегда было образцом, от которого я в своих работах отталкивался.
– И продолжаете работать в их манере?– Если бы я попытался заняться простой копировкой, у меня ничего не вышло бы. Краски, которыми писали тогда, в нынешних магазинах не продаются. Их нет. Секрет изготовления многих утерян. В ту пору художники сами для себя готовили рабочие материалы. То есть, каждый, выражаясь фигурально, был и Страдивариусом, и скрипачом. Как и представители других профессий, художники объединялись в гильдии. К художнику поступал в обучение двенадцатилетний талантливый паренёк. Тот делал его своим подмастерьем: учил растирать и смешивать краски, грунтовать холст – и тысяче других, необходимых в профессии вещей. У каждого были свои персональные секреты; другие – даже собратья по профессии – их не знали. Подмастерье вырастал, становился сам художником и, в свою очередь, набирал учеников. Так по цепочке секреты мастерства и передавались. Учебников и инструкций не было. Века прошли, гильдии ушли в небытие, а вместе с ними – и многие профессиональные секреты. Вот я и взял на себя задачу их восстановления, открытия заново.
– Расскажите, пожалуйста, о себе.– Я родился 1934 году в Одессе. Если есть гены искусства, то они во мне не от родителей, а от дяди, маминого брата, руководителя Одесского кукольного театра. Правда, родители, хоть и не художники, любили и понимали живопись.
Сразу после войны семья переехала в Ленинград. Я, как и все, пошёл в школу – и тут-то обнаружилось, что ничем иным, кроме живописи, заниматься не хочу. На всех уроках я рисовал, а потом получал двойки. Что делать?! На семейном совете было решено отдать меня, двенадцатилетнего, в детскую художественную школу. С этого и началась моя биография художника. После школы – художественное училище; затем – художественная академия. Недолго проучившись, я её бросил. Там делали упор на соцреализм, а я был одержим желанием научиться писать как Рубенс. Но современные художники старину не воспроизводят. А кто воспроизводит? Реставраторы! И я вошёл в круг реставраторов из Эрмитажа и начал учиться именно тому, чему хотел.
: А ещё – иконы. Я был их собирателем. Первая икона появилась у меня в 14 лет. Качество многих, естественно, было очень плохим. Где они хранились, кто за ними следил? Я пытался их реставрировать. И был вполне удовлетворён своей профессиональной жизнью.
– Почему же уехали?– По той же самой причине: тяге к работам старых мастеров. Я понимал, что должен эти работы увидеть в оригинале. Но как? То было начало семидесятых; чтобы в Болгарию съездить, нужно было проходить через райкомы и комиссии. А я рвался к вообще тогда недоступному. Италия, Испания: Ватиканский музей, галереи Питти, Уффицци: Лувр, Прадо:
– Увидели?– Конечно!
– Но ведь потом – всё равно Америка, которая от этих музеев тоже весьма далеко. А уж Хьюстон! Город, который кажется столь же далёким от экспериментов в живописи, как нефтяные поля от Эрмитажа!– Вы можете мне не поверить – да я и сам себе не верю – но теперь, после почти тридцати лет американской жизни, я вижу: мне сильно повезло в том, что я попал в Хьюстон, а не в Нью-Йорк. Как, скажете вы: “да там же художники, там – школы!” Вот именно! Современные художники пишут совсем по-другому. Века прошли, человечество столько испытало, вкусы не могли остаться прежними; а следовательно – объекты изображения, манера письма и т. д. У нынешних художников другие материалы для работы, другие краски. Окажись я в Нью-Йорке, я непременно попал бы под чьё-нибудь сильное влияние, растворился бы среди последователей какой-нибудь “школы”. В Хьюстоне я смог сохранить оригинальность своих поисков, самобытность своих методов и остаться в искусстве именно тем, кем всегда и хотел. Я пишу в своей собственной оригинальной манере, корни которой в классической технике. Конечно же, я не копирую слепо великие образцы. Я даю современную композицию, световой настрой моих работ далеко ушёл от классического. И трудно было бы после импрессионистов сохранять цветовую гамму мастеров Ренессанса. Короче: я – современный художник, но основывающий своё искусство на классике, а не модернизме. Перед первой моей американской выставкой, в далёком 1978 году, которую вы упомянули, я, честно говоря, сильно беспокоился. А вдруг людям интересен только модерн, а я, со своими устремлениями, останусь за бортом. И как же я был рад, когда много моих картин было продано. Это показало мне: люди по-прежнему любят работы, где классика не отвергается, а развивается. Придерживаясь такой манеры, я не становлюсь застрявшим где-то в глубине веков одиночкой.
– Тогда попутный вопрос: а что мешало вам написать что-нибудь в стиле модерн? И как вы вообще относитесь к таким художникам как Малевич, Кандинский, Пикассо?– Модерн в любом виде – не мой стиль. Я допускаю, что перечисленные – и множество других художников – искали новые пути в искусстве. Нашли ли – вот вопрос. А что не вопрос – это то, что качество художественного исполнения резко ухудшилось. Многие абстракционисты просто не владеют основами мастерства, не умеют рисовать. Из чего следует: меньше становится подлинных учителей и, как результат, учеников. Итог – общее понижение художественного уровня.
В любом случае, абстракция для меня – не искусство.
– И как же складывалась ваша американская карьера художника после той, первой, выставки?– Прежде всего, труд – кропотливый, непрестанный; выуживание знаний по частичкам из самых разных источников: писем художников, старых рукописей и т.д. Почти тридцать лет моей американской жизни я потратил на то, чтобы восстановить многое из потерянного в веках и выработать мои собственные материалы и навыки. Примеры: как выжимать масло из орехов (даже сконструировал пресс), смешивать его с пигментами, стирать краску; какие лаки употреблять. Эти давно утерянные рецептуры и создавали неповторимую гамму в палитре великих мастеров. Теперь я использую только краски, которые делаю сам. Такими работали, думаю, лет 300 назад! Я нашёл свой стиль и горжусь этим. Многие предполагают: современное изобразительное искусство – целиком модерн и абстракционизм. Ошибка! Я работаю в стиле, который называется “Новый Ренессанс”, и мои картины выставляются во многих художественных галереях мира: галерея Michelle Boulet в Париже, Мillioud в Хьюстоне, LeKae в Скоттсдейле. Мои работы висят в Президентской библиотеке и музее Джорджа Буша Старшего. Могу сказать, не преувеличивая: единицы современных художников могут работать так, как я. В моих картинах – не отвержение, а развитие стиля и техники далёких времён. Они прозрачны и полны света. Мои главные учителя Рубенс, Веласкес, Вермер Делфтский.
– А ученики?– Их много. Столько знаний накоплено – грех было бы не отдать. Твёрдо верю в то, что в каждом человеке есть способности, которые можно развить. Я стараюсь дать своим ученикам не только основы профессионального мастерства – но и привить им любовь ко всему прекрасному, что нас окружает; выработать вкус к его восприятию. Я учу их не только чувствовать хорошую живопись – это само собой – но и слушать хорошую музыку. Ну и, конечно, езжу с ними в Италию и Испанию – для посещения всё тех же знаменитых галерей. Я рассказываю им о том, как сильно я мечтал об этом в юности и как недоступно осуществление этой мечты было.
– Они это чувствуют?– О, да. Очень тонко чувствующие люди, и многие – очень способные художники. Некоторые уже больше десяти лет посещают мои уроки.
– Как Вы считаете, Ваша жизнь как художника состоялась?– Вполне. Я принадлежу к очень маленькому проценту художников в этой стране, кто может жить на доходы от своего искусства. И при этом, что самое важное, не жертвуя своими принципами, оставаясь в искусстве самим собой. Ищу совершенство – и получаю до сих пор удовольствие от работы. Это ли не есть смысл жизни?
Когда видишь великолепные картины Ефима Фрумина нет сомнения: перед нами произведения большого мастера, которым суждена долгая жизнь.