ПАМЯТИ ДОВЛАТОВА

24 августа – тринадцатая годовщина смерти уникального писателя и человека Сергея Донатовича Довлатова. Мы посвящаем эту страницу его памяти. Мы не случайно выбрали для публикации отрывки из его публицистики, из тех самых знаменитых колонок главного редактора, которые Довлатов публиковал в газете «Новый американец». И пока он работал в ней главным редактором, поверьте, это была лучшая газета во всей истории русской эмиграции. Прошло столько лет, а колонки главного редактора Сергея Донатовича Довлатова по-прежнему актуальны. Потому как все меняется – эпохи, страны, режимы – а наш человек остается неизменным.

Сергей Донатович Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе. С 1944 года жил в Ленинграде. Входил в ленинградскую группу писателей “Горожане” вместе с В.Марамзиным, И.Ефимовым, Б.Вахтиным и др. В 1972-1976 гг. жил в Таллинне, работал корреспондентом таллиннской газеты “Советская Эстония”, экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом (Михайловское). В 1976 г. вернулся в Ленинград. Работал в журнале “Костер”.

Писал прозу, но из многочисленных попыток напечататься в советских журналах ничего не вышло. Набор его первой книги был уничтожен по распоряжению КГБ. В 1976 году некоторые рассказы Довлатова были опубликованы на Западе в журналах “Континент”, “Время и мы”, за что он и был исключен из Союза журналистов СССР. В 1978 году из-за преследования властей Довлатов эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк, где издавал “лихую” либеральную эмигрантскую газету “Новый американец”. Одна за другой выходили книги его прозы – “Невидимая книга” (1978), “Соло на ундервуде” (1980), повести “Компромисс” (1981), “Зона” (1982), “Заповедник” (1983), “Наши” (1983) и др.

За двенадцать лет жизни в эмиграции Довлатов издал двенадцать книг. В СССР поклонники писателя следили за его творчеством в основном по самиздату и по авторской передаче на радио «Свобода».

Умер Сергей Довлатов 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности. Похоронен на кладбище “Маунт Хеброн”.

• • •

“Врачи говорят, что от водки умирают не когда пьют, а когда трезвеют. В последний запой Сергей входил медленно и неохотно, как танкер в устье. Была жара. Начиналась слава. Впервые у Довлатова появился приличный заработок. После томительного перерыва пошли рассказы для “Холодильника”. В России стал складываться довлатовский канон, который требовал скрупулезного внимания автора. Опытной рукой Сергей вычеркивал ненужное, собирал лучшее, отбрасывал лишнее. Радостно переживая ответственность уже не перед читателями, а литературой, он внимательно дирижировал своими сочинениями, дорвавшимися, наконец, до отечества.

“Умрут лишь те, кто готов”, – однажды написал Сергей. В августе 90-го года он не был готов. В свое последнее лето Довлатов казался счастливым, и если им не был, то отнюдь не потому, что этому мешало что-либо, кроме обычной жизни. Сергей очень не хотел умирать. “

Александр Генис.

• • •

Из книги «Довлатов и окрестности».

Нам часто задают вопрос

Нам часто задают вопрос:

– Какой национальности ваша газета? Русской, американской или еврейской?

Вопрос довольно сложный. Хотя когда-то, в Союзе, он решался элементарно.

У каждого был паспорт. В нем – пятая графа. И в этой графе недвусмысленно указывалось: русский, еврей или, скажем, – татарин.

Я, допустим, был армянином – по матери. Мой друг, Арий Хаймович Лернер, – в русские пробился. Даже не знаю, как ему это удалось. Говорят, теща русская была.

Мой приятель художник Шер говорил:

– Я наполовину русский, наполовину – украинец, наполовину – поляк и наполовину – еврей…

Вот какой был уникальный человек! Из четырех половин состоял…

В общем, устраивались как могли. Кто в греки шел, кто в турки подавался…

Затем началась эмиграция. И повалил народ обратно, в евреи. Замелькали какие-то бабушки из города Шклова. Какие-то дедушки из Бердянска. Мой знакомый Пономарев специально в Гомель ездил, тетку нанимать… Еврейские женихи и невесты резко подскочили в цене…

Начинающего эмигранта Кунина спросили:

– Ты хоть Жаботинского читал?

– Да вы путаете, – удивился Кунин, – это Юрий Власов книгу написал, а Жаботинский, говорят, и читает с трудом…

И наконец – мы здесь. И кончился весь этот дурацкий балаган.

Да будь ты кем хочешь! Кем себя ощущаешь! Русским, евреем, таджиком!..

Теперь о газете.

Мы говорим и пишем на русском языке. Наше духовное отечество – многострадальная русская культура.

И потому мы – РУССКАЯ ГАЗЕТА.

Мы живем в Америке. Благодарны этой стране. Чтим ее законы. И, если понадобится, будем воевать за американскую демократию.

И потому мы – АМЕРИКАНСКАЯ ГАЗЕТА.

Мы – третья эмиграция. И читает нас третья эмиграция. Нам близки ее проблемы. Понятны ее настроения. Доступны ее интересы.

И потому мы – ЕВРЕЙСКАЯ ГАЗЕТА.

Вот так обстоят дела.

Кто-то недоволен?

Переживем.

Ведь свободу, кажется, еще не отменили!

НАШИ ДЕТИ ТАК БЫСТРО РАСТУТ…

Наши дети так быстро растут.

Я вспоминаю детские ясли на улице Рубинштейна. Белую скамью. Подвернувшийся задник крошечного ботинка…

Мы идем домой. Вспоминается ощущение подвижной маленькой ладони. Даже сквозь рукавицу чувствуется, какая она горячая…

Меня поражала в дочке ее беспомощность. Ее уязвимость по отношению к транспорту, ветру… Ее зависимость от моих решений, действий, слов…

Дочка росла. Ее уже было видно из-за стула. Помню, она вернулась из детского сада. Не раздеваясь, спросила:

– Ты любишь Брежнева? Я сказал:

– Любить можно тех, кого х

орошо знаешь. Например, маму, бабушку. На худой конец – меня. Брежнева мы не знаем. Хотя часто видим его портреты. Возможно, он хороший человек. А может быть, и нет…

– Наши воспитатели его любят, – сказала дочка.

– Вероятно, они хорошо его знают.

– Нет, – сказала дочка, – просто они воспитатели. А ты – всего лишь папа…

Наши дети так быстро меняются. Английский язык им дается легко. Они такие уверенные, независимые, практичные…

Мы были другими. Мы были застенчивее и печальнее. Больше читали. Охотнее предавались мечтам.

Мы носили черные ботинки, а яблоко считали лакомством…

Я рад, что нашим детям хорошо живется. Что они едят бананы и халву. Что рваные джинсы у них – крик моды.

Для того мы и ехали.

Только я не знаю, как это связано – витамины и принципы, джинсы и чувства… Какая тут пропорция, зависимость? Хорошо, если прямая. А если, не дай Бог – обратная?

Надеюсь, все будет хорошо.

Отношения у меня с дочкой прежние. Я, как и раньше, лишен всего того, что может ее покорить.

Вряд ли я стану американским певцом. Или киноактером. Вряд ли разбогатею настолько, чтобы избавить ее от забот. Кроме того, я по-прежнему не умею водить автомобиль. Совершенно равнодушен к частной жизни знаменитой актрисы Лорен Бокал. (Такая фамилия подошла бы неопохмелившемуся флотскому офицеру.) И главное – плохо знаю английский. Что делает меня иногда совершенно беспомощным…

Недавно она сказала… Вернее, произнесла… В общем, я услышал такую фразу:

– Тебя наконец печатают. А что изменилось?

Короче, у нас все по-прежнему. И я всего лишь – папа…

ПОСЛЕДНЯЯ КОЛОНКА…

В Союзе я диссидентом не был. (Пьянство не считается.)

Я всего лишь писал идейно чуждые рассказы. И мне пришлось уехать.

Диссидентом я стал в Америке.

Я убедился, что Америка – не филиал земного рая. И это -мое главное открытие на Западе…

Как умел, выступал я против монополии «Нового русского слова». Потому что монополия навязывает читателям ложные ценности.

Как умел, восставал против национального самолюбования. Потому что химера еврейской исключительности для меня сродни антисемитизму.

Как умел, противоречил благоговейным и туповатым адептам великого Солженицына. Потому что нет для меня авторитетов вне критики…

Я помню, откуда мы родом. Я люблю Америку, благодарен Америке, но родина моя далеко.

И меня смущает кипучий антикоммунизм, завладевший умами недавних партийных товарищей. Где же вы раньше-то были, не знающие страха публицисты? Где вы таили свои обличительные концепции? В тюрьму шли Синявский и Гинзбург. А где были вы?

Критиковать Андропова из Бруклина – легко. Вы покритикуйте Андрея Седых! Он вам покажет, где раки зимуют…

Потому что тоталитаризм – это вы. Тоталитаризм – это цензура, отсутствие гласности, монополизация рынка, шпиономания, консервативный язык, замалчивание истинного дара. Тоталитаризм – это директива, резолюция, окрик. Тоталитаризм – это чинопочитание, верноподданничество и приниженность.

Тоталитаризм – это вы. Вы и ваши клевреты, шестерки, опричники, неисчислимые Моргулисы, чья бездарность с лихвой уравновешивается послушанием.

И эта шваль для меня – пострашнее любого Андропова. Ибо ее вредоносная ординарность несокрушима под маской безграничного антикоммунизма.

Серые начинают и выигрывают не только дома. Серые выигрывают повсюду. Вот уже сколько лет я наблюдаю…

Я пытался участвовать в создании демократической газеты. Мой опыт был неудачным, преждевременным. И определили неудачу три равноценных фактора.

На треть виноваты мы сами. Наши попытки хитрить и лавировать были глупыми, обреченными. Деловые срывы – непростительными.

На треть виноваты объективные причины. Сокращение эмиграции, узость и перегруженность рынка, отсутствие значительного начального капитала.

И еще треть вины ложится на русское общество. На его прагматизм, бескультурье и косность. На его равнодушие к демократическим формам жизни.

«Новый американец» был преждевременной, ранней, обреченной попыткой. Надеюсь, придут другие люди, более умные, честные, сильные и талантливые. И я без удовольствия, но с любовью передаю им мой горький опыт.

Я всегда говорил то, что думал. Ведь единственной целью моей эмиграции была свобода. А тот, кто любит свободу, рано или поздно будет достоин ее.

1 Андрей Седых (Яков Моисеевич Цвибак) – писатель, журналист, в 30-е годы секретарь И. А. Бунина, с 1973 г. владелец нью-йоркской газеты «Новое русское слово» («НРС»). – (Peд.)