ОКНО

Там, где Шеди авеню некруто поднимается в гору, приближаясь к северной части Фрик-парка, стоит белый угловой дом, построенный, как и другие близлежащие дома, видимо перед войной, людьми выше среднего достатка. Этот дом вместе с другими окрестными строениями благополучно подкармливал Петра Львовича уже пару лет, обеспечивая его и супруги скромное благополучие и, как любят подчеркнуть аборигены, независимость. Построившись в автомобильном потоке “трудовой Америки” аккуратно в ряд, никого не обгоняя – небось не в Баку – он думал сейчас как раз об этом, чуть гордясь своей возможностью как- то поддержать детей и прилично выглядеть в глазах внуков.

Home Improvement написано на его визитной карточке. И это то, чем он теперь занимается. Все началось со случая, оказавшегося, как это всегда бывает даже на фоне иммиграции, крутым поворотом в его жизни, определившим капитальное изменение многих его жизненных представлений.

В своей, в целом инструментальной области хирургии, Петр Львович владел практически всеми известными на родине приемами исследования и лечения и, как ему казалось, объективно оценивая свои возможности, пока не думал о выходе на пенсию. Но неизбежность эмиграции он осознавал, поскольку для детей вопрос этот был ясен. Всю свою рабочую биографию он окрасил чтением английской медицинской литературы, поэтому ему казалось, что при таком большом запасе слов он уже через несколько месяцев сможет заговорить. Этого, несмотря на почти годичную ежедневную учебу, так и не произошло.

Сразу поняв, что подтверждение здесь даже простейшей медицинской квалификации потребует пяти-шести лет, которых у него просто нет, он приступил к поиску околомедицинской работы – препаратором в лабораторию, сотрудником в какую-нибудь университетскую программу – все было напрасно. Надо сказать, что в глубине души он был к этому подготовлен, недаром через Атлантику были переправлены пять прекрасных стамесок с черными прочными рукоятками, обязательный ширпотреб какого-то военного предприятия, и почти американского качества молоток.

Со всем этим багажом и без малейшего опыта Петр Львович оказался в доме скромного ребе в качестве плотника, который всю жизнь ремонтировал паркетные полы в самом Эрмитаже. К счастью, ребе отбыл по своим делам, оставив его наедине с паркетом. Поправляя сползающие на нос профессорские очки, с мимикой и напряжением часовщика, колдующего над старинным брегетом незнакомой системы, Петр Львович прицеливался, приставлял стамеску, поправлял очки и, если везло, бил молотком по стамеске. Когда не везло, бил по руке. Постепенно он вырубил дефектные доски, даже понял, почему они сломаны, более того, осознал, что нужно сделать, чтобы не сломались новые доски. Тогда он успокоился. Вырубив в полу ровный квадрат, он подготовил новые доски, проверил каждую в отдельности, убедился, что свои места они займут почти без зазора, и сложил их горкой на- подобие горбатого мостика через Зимнюю Канавку в родном Ленинграде.

– How are you doing? Идет хорошо? – услышал он голос ребе, кокетничающего знанием немногих русских фраз.

– All’s fine! – бодро отрапортовал Петр Львович, положил на вершину горки последнюю доску, встал на нее и, на глазах изумленного ребе, шпунтованные паркетины встали на место. С подачи ребе слава его как искусного мастера начала распространяться по городу.

Помогло ему, конечно, и то, что из-за позднего времени отделка отремонтированного куска паркета отложилась на следующий день. Его сестра, уже давно живущая, как она говорила “в капиталистическом окружении”, подарила ему соответствующую брошюру. До трех ночи, вооружившись словарем, Петр Львович конспектировал пособие, а утром ни свет ни заря уже закупал необходимые материалы и инструмент. Постепенно, чередуя работу с чтением пособий, Петр Львович образовывался как плотник, как маляр, как кафельщик…

Вот и этим утром он солидно рулил в ряду прочих тружеников, направлявшихся ”делать деньги”. С начинающейся несильной головной болью подрулил Петр Львович к белому дому Майкла, где ему предстояло отделывать роскошное bay-window в недавно отстроенном фонаре гостиной на первом этаже. Майкл был не по-еврейски круглолиц, молод, общителен, приветлив и платежеспособен – лучший тип клиента.

Накануне Петр Львович осмотрел “фронт работ”. Снаружи белая рама выступала на фут за контур фасада, но в остальном это было просто большое окно. Зато внутри массивные, тяжелые светлого дуба доски прекрасной фактуры составляли внушительное обрамление трех зеркальных стекол. Особенно красив был подоконник – без сучков, с волнистым выразительным рисунком, в гостиную глядел его простреленный черными стрелами трехдюймовый торец. Все вместе выглядело солидно, основательно, дорого и предвещало еще эффектнее выглядеть после отделки. Одно только чуть смутило Петра Львовича – торец правой доски, обращенной к гостиной, чуть-чуть, на одну восьмую дюйма, даже чуть меньше, выступал из поверхности ниши. Чепуха какая, досадная мелочь – думал Петр Львович, – делают такое дорогое окно из качественного дерева, а такую мелочь не досмотрели! Пожалуй, не так трудно будет снять шкуркой, рубанком можно и промахнуться. Может и не стоит этого делать – не такой уж заметный дефект.

Накануне эти его здравые размышления были прерваны Ханой, женой Майкла, явившейся в сопровождении несколько необычного вида представительной дамы.

– Peter, can you help me with translation?

Ну вот, его косноязычный английский понадобился! Дама оказалась новой уборщицей, и Хана силилась пояснить ей, где что лежит. Едва перевод завершился и Хана отбыла, дама извиняющейся скороговоркой поведала, что где-то там заведывала кафедрой чего-то, а теперь…

Заведующая кафедрой, представившаяся Машей, поскольку уже где-то выучилась стыдливо прятать отчество, впоследствии как уборщица проявила себя очень неплохо, управляясь со всей работой настолько сноровисто и аккуратно, что Хана сочла возможным перевести ее с трехдневной занятости на двухдневную, под предлогом, что та и за два дня прекрасно со всем справится.

В итоге накануне Петр Львович хотя и показал хозяевам выступающую боковину, но так и не решил, что с ней делать.

Сейчас с утра он глядел на заоконный пейзаж в лаконичной современной раме; сквозь нудную головную боль просачивалась любимая пословица его умной сестры: “Лучшее – враг хорошего”- говаривала она в подобных случаях. «Нет, наша фирма так не делает», – решил он и начал разбирать инструмент.

Электрическая шлифовальная машина равномерно вибрировала, выступающая доска сглаживалась. Оставалось подправить выступ только в одном месте, когда он заметил изменение рисунка дерева. Новая фактура выступила сначала незаметной тонкой полоской, но очень быстро расширилась. При первой же попытке ее убрать, она превратилась в продолговатое овальное пятно. Пятно маячило в самом центре боковины и изрядно портило дерево. Петр Львович поменял шкурку на совсем мелкую, осторожно тронул поверхность – пятно еще чуть-чуть расширилось, приобретя к тому же темновато-розовый оттенок. Петр Львович положил машинку на покрытый пленкой подоконник, чуть отошел в сторону и взглянул на окно. Пятно безобразно выступало на фоне четкого древесного рисунка. На лбу Петра Львовича выступил пот.

«Надо успокоиться, – думал он про себя. – Надо просто вдуматься в то, что случилось, и найти выход из положения.» Петр Львович не торопясь развел морилку пожиже и закрасил пятно, потом покрыл остальную часть боковины неразбавленной морилкой и стал сушить пятно горячим воздухом. Через полчаса стало ясно – древесная фактура все равно будет подчеркивать неровность рисунка. Мелькнувшая было мысль не говорить ничего Майклу была безнадежна.

Он быстро покрыл морилкой верх окна, боковины и подоконник и оглядел свою работу. Не будь пятна, все было бы просто великолепно, но пятно все сводило на нет.

«Надо достать две дубовых доски примерно той же фактуры, сохранить морилку и лак, а потом можно будет окно восстановить. – решил Петр Львович. – Надо только взять доски у фирмы, чтобы сохранить рисунок и цвет. Попрошу Майкла позвонить им, а то мне не договориться.»

Lunch – внушительных размеров гамбургер с торчащим из хищной пасти зеленым листом, не лез в горло, хотя супруга и вложила в изготовление этого сооружения весь свой американский кулинарный опыт. Петр Львович осторожно вынул салатный лист из этой пасти и, кое-как дожевав бутерброд, пошел на третий этаж поправить неплотно закрывающиеся двери.

Внизу хлопнула дверь. Это был Майкл.

– Hi, Michael. How are you? There is bad news.

Майкл позвонил в компанию, поставившую оконное обрамление, но выяснил только, что помочь они не могут, потому что оконное обрамление сделано из lauan’a. Петр Львович, не потеряв надежды, позвонил им сам и, продираясь сквозь английский, понял, что lauan – это дешевый сорт фанеры. Стало понятно, что случилось. Пятно – это сердцевинный слой фанеры, который проявился, когда он, подгоняя боковину, снял поверхностный слой шпона. Выяснилось и то, почему они не могут помочь – одного листа фанеры хватает как раз на одно окно.

Хана, придя с работы, сначала пришла в восторг, но когда Майкл показал ей пятно, молча ушла.

Петр Львович уехал, пообещав все исправить. Вечером он снова углубился в книжки – про фанеру, про ее низкосортную разновидность lauan, про отделку окон. Его образование росло вместе с головной болью. Выход был один – разобрать боковину и заменить ее на новую с дубовым шпоном похожей фактуры. В такие переплеты Петр Львович еще не попадал.

Он плохо спал, тяжело ворочался – сквозь неглубокий сон всплывало медицинское прошлое, неприятности усиливались в полудреме наплывающими кошмарами. Проснувшись в третьем часу ночи, он осторожно, чтобы не разбудить жену, перебрался в кухню. Подойдя неслышными шагами к полке с бутылками, налил в серебряный родительский бехер любимую дешевую водку Vladimir c портретом князя, сообщившего всему миру, что ”веселие Руси есть питиe”, и ловко опрокинул ее отработанным в хирургических бдениях жестом. Медленно, от сердца, по привычному к этим ощущениям организму начало распространяться тепло.

«Вот у образованных людей принято считать, что плюнь они на медицинские или какие другие занятия, стань плотником или начни землю пахать, так все переменится, – размышлял он. – Но нет, ничего не меняется, возникают свои, новые неприятности, только на другом, более грубом уровне. Эмоции сидят внутри нас, а в каждом деле свои подводные камни. Нет, тут все дело в мастерстве. У настоящего столяра этого никогда бы не случилось. Он бы нюхом определял, где дуб, а где фанера дубовая.» Фраза внезапно приобрела смысл и прервала философские построения.

Поиск дубовой фанеры в томящей обстановке изобилия, не будь Петр Львович так удручен реальностью, позволил бы очень интересно провести время, посещая обширные склады. Но реальность требовала действий, и Петр Львович метался от одного магазинa к другому, пока, наконец, на складе с экзотическим названием “84” не обнаружил лист фанеры нужной фактуры.

Он уж давно плюнул на “накладные расходы”, на время, то самое, которое на этом берегу Атлантики – деньги, “чистые деньги”, как говаривал бывало его тесть, выключая освещение в пустом университетском коридоре. Он уже больше в упор не видел в обширных американских складах основательных рабочих людей с сотовыми телефонами за поясом, которым три дня тому назад откровенно завидовал, сокрушаясь, что уже вышел из возраста, когда можно разворачивать дело и нанимать помощников. И хорошо, что нет этих помощников, они бы уже давно заложили его за отсутствие лицензии, за незастрахованность. Да и как горел бы он сегодня! Чисто пролетарское сознание просыпалось в зачумленной профессиональным проколом голове Петра Львовича.

Он долго разглядывал фанерный лист, отыскивая наиболее четкий рисунок, припоминая фактуру оконной рамы и, по обыкновению, уговаривая себя не спешить. Закрепил струбцинами фанеру на разложенных на полу балках, убедился, что балка, на которую упадет отрезанная часть, лежит там, где надо, долго настраивал пилу, выверяя дистанцер по размеру боковины. Постоял немного, размышляя о том, что раньше непременно закурил бы, но теперь вот ведь, к несчастью, не курит… Пилу вел, намеренно придерживая, медленно и плавно, чтобы не дай бог щепка не отскочила, и когда, наконец, добрался до конца разреза и выпрямился, тут же почувствовал знакомую боль в позвоночнике. Стараясь не вертеться понапрасну, он выполз наверх, лег на пол в рекомендованной врачами позе эмбриона и позвонил Майклу.

Поздоровавшись с повышенной бодростью и услышав не менее бодрый ответ, он сообщил, что нашел замечательный кусок фанеры и может на следующий день приехать и все починить.

– Sorry, Peter, I put panels on the window, so this place isn’t seen at all. Thank you.

– Which panels? – в испуге почти закричал Петр Львович. Оказалось, что это – парные узкие обрамляющие окно занавески.

Поняв безнадежность ситуации и неизбежность потери клиента, он пожалел о потерянных двухстах долларах. Но тут напомнил о себе радикулит, о котором он совсем было забыл, и Петр Львович внезапно совсем перекосился – острая боль пронзила правое бедро и молнией вошла в кость ближе к позвоночнику.

С трудом добравшись домой, весь отдавшись боли, он сосредоточился на отчаянии. Потеря клиентуры – большего краха он не мог себе представить. Это ведь не только Майкл – это вся округа откажется от его услуг.

Потянулись безработные дни, впоследствии в семейных анналах получившие наименование Малой Депрессии. И уж совсем было решил Петр Львович все бросить и смириться с американским нищенством, как известно более красочным, нежели советское благосостояние. Но тут раздался звонок и совсем из другого круга, профессор бухгалтерии (“Здесь и такое бывает”,- подумал Петр Львович мимоходом), попросил обновить двери и съеденное собакой деревянное обрамление.

Постепенно Петр Львович стал выходить из кризиса, обрастая новыми клиентами и заказами. Но это bay-window он никогда не забывал, рассматривая его как ”окно в Америку”.