ПРОЩАЙ, ПОЭТ

e11 апреля в Москве простились с Евгением Евтушенко. Гражданская панихида прошла в Центральном доме литераторов. Поэта похоронили на кладбище в подмосковном Переделкине, как он и завещал, рядом с могилой его кумира — Бориса Пастернака.

Евтушенко скончался 1 апреля от остановки сердца в США, где жил последние годы. Последнему шестидесятнику было 84 года.

За свою долгую жизнь, своим творчеством, своими стихами, благодаря своей общественной деятельности и гражданской позиции Евгений Евтушенко оставил неизгладимый след в жизни целого поколения. В эти дни о поэте вспоминают самые разные люди, которых судьба так или иначе сталкивала с замечательным русским поэтом.

Председатель совета директоров издательства «Слово» Григорий Ерицян:

Он был великий поэт. Он был гениальный человек, я очень его любил. Мы не можем быть бесстрастными, все издатели склонны любить того или иного автора, я его обожал, потому что он был не только великий поэт, он обладал фантастической энергией, но эта энергия не была разрушительной.

Когда мы были на презентации этой книги в газете «Комсомольская правда», возвращаясь домой, я завез его в Переделкино. Едем по Тверской. Вокруг веселая, бурная жизнь. И он мне говорит «Вот бы погулять?!» ( смеется). Так мне это понравилось, глаза у него горят, да и вообще,глаза его всегда горели. Этот горящий взгляд, это удивительное ощущение света, человек, который, по крайней мере на моей памяти, никогда не унывал. Везде он хотел бороться, хотел всегда делать добро. В моей памяти таким человеком он и остался. Пишут о нем всякое — что он был человеком конъюнктурным, это меня всегда коробит. Это великий поэт, он волшебник русского слова и мне всегда это импонировало.

Был он был человек непростой, у нас бывали даже конфликты, резкие разговоры, что тиражи не те, он хотел тираж стотысячный, он обижался, хотел издаваться не менее 25-тысячным тиражом. Я объяснял ему, что не хочу разориться, не хочу. Невозможно сейчас продать такое количество книг.

Евгений Евтушенко — человек, который останется в памяти, он много рассказывал из своей жизни, потому что жизнь его была фантастической.

Любовь Аркус — киновед, режиссер-документалист, основатель и главный редактор журнала «Сеанс» (Санкт-Петербург):

Умер Евгений Александрович Евтушенко. Через месяц после мамы. У нас были все его сборники, которые она выменивала или покупала, выстаивая огромные очереди. На отдельной маленькой полочке они стояли — Роберт, Андрей, Бэлла и он.

Мама плакала над «Со мною вот что происходит», над «Не надо, стою у дерева» и над песней «Хотят ли русские войны» она плакала тоже. Она уже мало что понимала, когда по телевизору показывали диалоги с Соломоном Волковым. Я все-таки включила ей телевизор, думая, что она не узнает своего любимца. Мама отрешенно смотрела в экран, и когда я вернулась из кухни, вдруг (у нас так редко, но бывало в ее болезни) сказала ясно и четко: «Зачем над ним издеваются? Он же простодушный». И в глазах у нее, теперь самого простодушного человека на свете, была неподдельная детская обида. Потом прибавила: «Нас уже надо оставить в покое».

Прочитала про «неспроста поездки за границу после Праги», про «сервильность» и пр. Даже в день смерти партком у некоторых продолжается. Он был живой. Взлетал до небес, падал со всей дури, вставал, ошибался, раскаивался, очень много писал, многих любил, и его любили многие. Только с годами понимаешь, как это редко — живой человек. И как это много — выразить эпоху и даже сделать ее во многом.

Мой круг чтения складывался причудливо. От бабушки — Пушкин, Апухтин, Надсон, Брюсов, ранний Горький. От мамы — Хемингуэй, Сэлинджер, Ремарк, Казакевич, Симонов, потом от мамы же — Трифонов, Юрий Казаков. И вся четверка поэтов, конечно. Потом появились подружки на два года старше. Умные, «посвященные», курящие «у трубы» на чердаке в школе. Я за трубой пряталась и слушала, как они читали неведомое. Так появились Цветаева, Ахматова, Мандельштам. Пришлось научиться курить. Однажды я решилась. Затянулась впервые припасенной сигаретой и вступила в разговор. «Ну а ты что-нибудь почитай», — снисходительно разрешили они. Я прочитала из «Братской ГЭС». «Иди, девочка, — сказали мне тогда мои будущие закадычные подружки, — Евтух не герой нашего романа».

Но из моей жизни как-то все мои любови не уходили. Прибавлялись новые, а старые не уходили. Царствие небесное, Евгений Александрович. Уходят мои взрослые, уходят любови моих взрослых, мое детство превращается в иной мир.

**

«Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустелом помещении
Стали слышны наши голоса».
Давид Самойлов

Памяти великого поэта и человека

У меня в руках книга стихов Евгения Евтушенко «Бог бывает всеми нами», подаренная автором нам с женой двадцать лет назад. На внутренней стороне обложки надпись: «Лене и Марку от души! Ев.Евтушенко». С великой скорбью держу я эту книгу. Первого апреля ушёл от нас последний из живших, необыкновенно талантливый русский поэт и гражданин.

Мы ровесники с Евгением, и с молодых лет моя жизнь была связана с его поэзией и выдающимися человеческими качествами. Я следил за его публикациями, бывал на его концертах и всегда восхищался им. В СССР мы не были знакомы и познакомились только в Хьюстоне. Встречались мы в основном на нескольких репетициях и концертах, где исполнялась Тринадцатая симфония Дмитрия Шостаковича, написанная в 1962 году на стихи поэта. Она исполнялась в Хьюстоне не менее четырёх раз только за последние 20 лет. Мы с женой не пропустили ни одной репетиции, ни одного концерта.

После репетиции или концерта шли куда-нибудь поужинать вместе с его друзьями и солистами, которые все были и нашими старыми друзьями. Мы вспоминали нашу жизнь в СССР, вечера поэзии, где выступал Евгений под нескончаемые овации многотысячной аудитории. Он был очень знаменит тогда. И, конечно, наши воспоминания всегда касались истории создания стихов, взятых Шостаковичем для своей 13-й симфонии, и истории её исполнения. Всё это на моей памяти.

Вспоминая о Евтушенко, я расскажу тем, кто не знает по молодости или не помнит по забывчивости всей этой оскорбительной для порядочного человека истории. Я не филолог и не литературовед, и хотя стихи Евтушенко я очень люблю и высоко ценю, я не стану говорить о литературных достоинствах его поэзии. Однако я хочу подчеркнуть, что стихи Евгения настолько понравились гениальному Дмитрию Шостаковичу, что он включил, кроме «Бабьего Яра», ещё четыре стихотворения поэта в свою симфонию. Эти пять стихотворений и составили текст пяти частей симфонии. Может ли быть что-нибудь выше этой оценки?

Те, кто знает, что тогда в СССР грозило автору за такие стихи, понимает, каким благородством и высоким гражданским мужеством обладал этот молодой человек. Никто из русских поэтов, кроме него, на это не решился. «Поэт в России больше, чем поэт!»

Всё началось с публикации 19 сентября 1961 года в «Литературной Газете» стихотворения Евтушенко «Бабий Яр». Что тут началось! Немедленно был выгнан с работы и исключён из партии редактор «Литературной Газеты» Косолапов. Немедленно в нескольких газетах появилось погромные статьи и стихи вроде этого некоего Маркова.

«Какой ты настоящий русский,
Когда забыл про свой народ?
Душа, как брючки, стала узкой,
Пустой как лестницы пролёт».

Казалось, вся страна была оскорблена тем, что чистокровный русский поэт сочувственно почтил память многих тысяч советских граждан-евреев, расстрелянных немцами в «Бабьем Яру» под Киевом в сентябре 1941 года.

Евтушенко со своими благородными и прекрасными стихами немедленно оказался в опале. И тут гениальный русский композитор Дмитрий Шостакович звонит поэту и просит разрешения написать музыку на этот текст, а также дать ему ещё несколько стихотворений, тексты которых вместе с «Бабьим Яром» будут исполнены в пяти частях нового сочинения под названием 13-я симфония! Так начались их сотрудничество и дружба.

Музыка Симфонии была написана за три недели, в больнице, но исполнение её сопровождалось такими препятствиями, что человек, не живший в то время в СССР, не сможет в это поверить и понять. Вся государственная власть снова, как в тридцатые, сороковые и пятидесятые годы накинулась на Шостаковича, а заодно и на поэта. Из-за угроз и щедрых посулов один за другим отказывались от участия певцы и дирижёры. Ко дню премьеры оказалось, что знаменитый солист, выучивший с Шостаковичем свою партию, отказался петь. Только случайно удалось найти молодого певца Виталия Громадского, который сам выучил полюбившуюся партию. И это после того как знаменитые басы, Народные артисты СССР, Гмыря и Ведерников, с восторгом начавшие репетировать, вдруг отказались петь после «беседы» с партийным руководством. Великий дирижёр Ленинградской филармонии Евгений Мравинский, друг композитора и исполнитель почти всех премьер Шостаковича, тоже отказался от участия в премьере. Дирижировать согласился Кирилл Кондрашин, один из лучших дирижёров страны. Он сказал перед началом концерта 18 декабря 1962 года «Я не знаю, чем кончатся наши сегодняшние усилия… Но мы входим в историю страны и открываем одну из лучших страниц в истории её культуры…» За день до премьеры исчезли со стен афиши, извещавшие о концерте. Почти до последнего часа перед началом концерта было неясно, разрешат ли исполнение.

И всё-таки концерт начался. Гениальная музыка, проникающие в душу гениальные стихи заставили многих слушателей плакать уже в начале исполнения. Четыре из пяти частей симфонии не касались еврейской темы. Они назывались «В магазине», «Страхи», «Юмор» и «Карьера». В них солист и хор поют о великом подвиге русских женщин, вынесших все военные невзгоды, о страхах, до сих пор со сталинских времён терзающих людей, о юморе, без которого в России немыслимо прожить, и наконец о том, как Евтушенко «делает карьеру тем, что не делает её».

Первое исполнение 13-й симфонии в Ленинграде состоялось только через четыре года к шестидесятилетию Шостаковича. Я был там. Не только женщины плакали во время исполнения, плакали многие мужчины. Плакал и я, молодой, сильный и тренированный спортсмен, закалённый советской жизнью, войной и неудачным происхождением, не плакавший ни до, ни после этого никогда. Только словом «потрясение» можно кратко определить состояние слушателей. Как поклонник Шостаковича, присутствовавший почти на всех его премьерах в Ленинграде, начиная с 1951 года, я утверждаю, что такого не было никогда. Только соединение прекрасных, скорбных слов с такой же музыкой произвело это невероятное впечатление на аудиторию.

Марк и Елена Зальцберги, Хьюстон

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*